Между тем, согласно ЮНЕСКО, 25 языков Дагестана признаны вымирающими. Время от времени проводятся фестивали дней национальных культур Дагестана, традиционные национальные праздники, в магазинах можно увидеть детские книжки и DVD-диски с мультфильмами на языках народов республики. Однако достаточно ли этого? Не требуется ли дагестанским языкам «переливание крови»?
Штеффи Хотивари-Юнгер, доктор филологических наук, старший доцент в области грузинского языка и грузинской литературы, а также народов Кавказа института им. Гумбольдта в Берлине интересуется кавказской литературой (в том числе и дагестанской) еще со времен студенчества. Интересуется глубоко и искренне — не только ищет и находит старые, переведенные на немецкий язык, книги, но и переводит сама, анализирует тексты, изучает их историю и биографию авторов. В начале нулевых она в сотрудничестве с кавказскими специалистами перевела на немецкий язык и издала сборник кавказского фольклора. Одним из этих специалистов была дагестанский филолог и журналист Маазат Чаринова, по приглашению которой госпожа Хотивари-Юнгер недавно впервые приехала в Дагестан.
Гостья выступила с докладом на дагестанской книжной ярмарке «Тарки-Тау-2013», прочитала десяток лекций о литературе Кавказа для студентов ДГУ, а также встретилась с сотрудниками Национальной библиотеки им. Р. Гамзатова, которым передала в дар из своей личной коллекции одиннадцать книг дагестанских авторов, изданных в разное время в Германии на немецком языке. Среди них «Тайна рукописного Корана» Ахмедхана Абу Бакара с великолепными иллюстрациями, книга Эффенди Капиева о Сулеймане Стальском, сказки народов Дагестана. Также госпожа Хотивари-Юнгер передала библиотеке книги Расула Гамзатова. «Мой Дагестан» помечен автографом самого поэта, который она взяла у него в студенческие годы. Но самым уникальным изданием сотрудники библиотеки сочли оригинал Халилбека Мусаева «Страна последних рыцарей», изданный в Мюнхене в 1936 году.
— Мой отец после войны учился русскому языку и литературе, а потом в ГДР занимался советской литературой. И конечно, меня тоже это заинтересовало: его книги были дома, я читала их, — рассказывает Штеффи. — Когда мне было 17 лет, мы отдыхали на Черном море, в Грузии, и удивились, что люди говорят совсем по-другому, не по-русски. Я заявила, что хочу изучать многонациональную советскую литературу. В университете выбрала русский язык в качестве основного, один язык из кавказских — грузинский, и из Средней Азии — таджикский, относящийся к персидской группе.
Когда я перешла на третий курс, отправилась на год в Тбилиси (у нас так принято — на третьем курсе ездить на год в страну изучаемого языка, чтобы познакомиться с людьми, языком, литературой). Потом я поступила в аспирантуру и еще один год прожила в Грузии. Тогда же я познакомилась со своим мужем, грузином. В Грузии оставаться я не собиралась. Прожив там пару лет, я поняла, что, во-первых, женщинам там живется очень трудно, а во-вторых, я хотела заниматься Кавказом, грузинской литературой, а там своих специалистов хватает, меня там не ждали (смеется). Я считала, что мой опыт и моя работа будут нужнее там, где таких специалистов меньше. Муж как раз был германистом, он неплохо знал немецкий менталитет, культуру и был не против переехать в ГДР.
Мои любимые авторы: в немецкой литературе — Томас Манн, в русской — очень много их. Достоевский? Ну, это модно на Западе. А я больше любила советскую литературу XX века, потому что по литературе можно было изучать и историю страны, и это меня очень интересовало. Очень любила Айтматова, Межелайтиса, Гамсахурдия, — национальная литература меня почему-то больше интересовала, чем русская. У нас, кстати, не было той прокоммунистической пропаганды, которой было много у вас. Я сама потом преподавала советскую литературу, мы на политическую составляющую не обращали внимания, только на литературное качество. Мы читали Блока «Двенадцать». У вас он запрещен был? Окуджава, Булгаков тоже были запрещены? Нет-нет, мы все читали — все, что нам было интересно. Солженицын? Нет, ну, он ведь не литератор, он, скорее, историк. У него есть художественные вещи, но мало. Рассказ «Один день из жизни Ивана Денисовича» я бы тоже назвала историческим, а не художественным. Ну вот, в ГДР, повторюсь, очень был любим Чингиз Айтматов. Просто очень. Фазиль Искандер был более известен среди тех, кто был против ГДР. Но не будем про политику…
— С чего началось сотрудничество с Маазат Чариновой, приведшее к вашему приезду в Дагестан?
— В 2000 году я готовила библиографию того, что когда-либо было переведено на немецкий язык. И делала новые переводы. Мне не хватало дагестанских сотрудников. Я собирала по Берлину представителей разных национальностей Кавказа: была одна аварка, одна чеченка (они все в Берлине и жили, вышли замуж за немцев, интересуются литературой), но из Дагестана больше никого не было. Однажды я случайно оказалась на конференции в Лейпциге, там же был научный сотрудник из Дагестана. Я попросила его помочь мне в моем деле. Он уехал, я уже и забыла, как его звать и как он выглядит, и вот однажды приходит письмо на мой e-mail. Это была Маазат, она написала, что получила поручение из десятых рук помочь мне. Она прислала переводы произведений, и началось — у нас завязалась активная и очень любезная неформальная переписка. В 2003 году вышла книга с нашей общей работой — «Литература народов Кавказа» (Die literaturen der Volker Kaukasiens). На этом наша совместная работа на время закончилась. И вдруг однажды она мне пишет: «Я в Берлине, на конференции». Оказалось, у нее было еще три дня после конференции. Я предложила: «Меняй билет и оставайся еще на три дня». И так мы впервые встретились. Тогда я ее и спросила, не хочет ли она поработать над проектом «Лакская проза» при грантовой поддержке Дома переводов. Предложила на выбор Германию или Швейцарию. Она сказала: «В Германии я уже побывала, хочу в Швейцарию». Филиалы Дома переводов есть во многих странах: в Швеции, во Франции, везде; это межгосударственная инициатива. Нам тогда повезло. Дом переводов Looren в Швейцарии моложе других, на тот момент он был никому неизвестен, и в нем нашлись для нас места. Сейчас в Looren уже не так легко найти место, но тогда они были рады, что все комнаты заняты переводчиками. Ведь так и должно быть, для того и работают Дома переводов.
Там мы часто говорили, как было бы хорошо, если бы и на Кавказе был такой Дом. Эту идею я уже подавала Петру Чекалову (с ним я делала проект «Абазинская проза»). Он сказал, это невозможно. Тогда я предложила это Маазат, и мы рассказали об этой идее Марату Гаджиеву, учредителю газеты «Горцы», художнику, куратору книжной ярмарки «Тарки-Тау». Марат и Маазат связались с людьми, у которых были средства. Те заинтересовались и сразу сказали — вот вам дом на время, а потом, возможно, построим в горах дом специально для этого. В Махачкале мы не хотели строить. Все филиалы Дома переводов обычно находятся в деревнях или селах, переводчикам для работы нужен свежий воздух, тихое спокойное, экологически чистое место, чтобы ничто не отвлекало. В Домах переводов переводят абсолютно с любого языка на любой язык. Там всегда интересные люди, можно и отдохнуть, и поработать, и обменяться опытом с зарубежными коллегами. А главное: переводчики по всему миру бедны, им мало платят за их труд, поэтому у них нет возможности поездить по свету. А Дома переводов такую возможность дают — можно отправиться в ту же Швецию, Швейцарию, во Францию, повидать мир. Мы в прошлом году, когда жили в Швейцарии, тоже поездили по городам в качестве туристов. Но это, конечно, если хватает денег.
— Насколько мне известно, вы в 1975 году побывали на встрече Расула Гамзатова с немецкими читателями и получили его автограф. Можно об этом подробнее?
— Я тогда была студенткой. Услышала, что он приехал, и состоится его вечер с читателями. Он был очень известен в ГДР в 70-е годы, когда вышла его книга. Кто интересовался литературой, тот знал Гамзатова. Я всячески старалась попасть в тот клуб. Зал был переполнен, все уже знали, что будет очень интересно. Он начал читать на русском языке. С таким пафосом, придыханием, экспрессией! У него был очень интересный акцент. В общем, мы были просто восхищены. Я еще по Грузии помнила все эти тосты, красивые слова, но он еще лучше подал все это, преувеличил для нас (смеется). Я так думаю, что в то время он был самым известным кавказским писателем у нас в ГДР. Но сейчас мало кто его знает. У нас вышло три его книги на немецком «Мой Дагестан», сборник стихов и мини-издание тостов, изречений, афоризмов в переплете из кожи с золотым тиснением — такое оформление у нас редкость, но Дагестану подходит.
— Что вас больше всего удивило в Дагестане?
— Чего я не ожидала — что мимо Каспийского моря спокойно едет поезд. Для меня пляж — это такое святое дело, а тут товарный поезд идет, чумазый (смеется). Меня на Кавказе вообще мало что удивляет, потому что я хорошо его знаю. Я была в Азербайджане, в Грузии, в Армении, в Адыгее, в Кабардино-Балкарии, так что с точки зрения европейца Кавказ смотрится вполне однородным, так же как для вас примерно похожи Германия, Франция. Единственное — сильно отличается природа: здесь скалистые, почти голые горы, деревья растут на самом верху. И села прямо висят на скалах, на самых пиках. В Грузии в горах не так много сел, они чуть ниже расположены. Я была в аварском селе Корода, где проводили археологические раскопки. Меня заинтересовали найденные в нем грузинские письмена, там, кажется, раньше жили грузины.
— Помимо посещения ярмарки и библиотеки вы также прочли несколько лекций в Дагестанском государственном университете. Сколько их было и о чем?
— На факультете иностранных языков (ФИЯ) было восемь лекций на немецком языке, на филфаке — две лекции на русском. На обоих факультетах я читала доклад о литературе народов Кавказа и ее восприятии германоязычными народами. На ФИЯ у меня дополнительно были языковые упражнения. Могу сказать, что довольна проведенной программой, потому что это первая такая попытка. И в будущем можно сделать программу более серьезной и интенсивной. Возможности для этого есть. У нас в ГДР, допустим, много бывших учителей русского языка, они безработные, потому что дети сейчас уже не изучают русский язык, только английский, французский и так далее. Их можно было бы пригласить сюда, тем более что ФИЯ не против. Здешние преподаватели немецкого сказали, что это было бы здорово. Думаю, наши специалисты согласятся, им было бы интересно приехать сюда преподавать, пусть даже на полгода или год. Правда, в плане денег не знаю, будут ли они мотивированы. В Германии есть фонд, который поддерживает такие инициативы, поездки, правда, только для молодежи. Стоило бы занять именно взрослых преподавателей, а то им некуда себя девать, для них нет работы.
Кстати, на факультете иностранных языков меня удивила ситуация. Мы сидели со студентами-четверокурсниками, собирались начать занятие. Заходит преподавательница и забирает свою группу со словами: «Вы здесь занимаетесь только нацлитературами. Это вам не нужно, идемте на мою пару, там будет настоящий немецкий язык». Другие преподавательницы ФИЯ потом возмущались при мне: «Какая разница, о чем лекция — о дагестанской литературе или о какой другой? Ведь лекцию читал носитель языка на немецком языке!». А меня, скорее, удивило такое пренебрежение к родным языкам. Их надо беречь, ведь никто, кроме самих дагестанцев, не сможет их восстановить.