С первого взгляда и не поймешь, что это режимный объект. На въезде — небольшая будка и шлагбаум, у которого досматривается автотранспорт, за ними большой двор с административными зданиями, и ни живой души. Время здесь будто остановилось. О том, что наступили 2000-е, говорят только пластиковые окна на административном здании, ну и вчерашний фонтан, который превратился в большую клумбу. Это тоже своеобразный символ перехода от одной эпохи к другой. В нашей эпохе советским фонтанам в лучшем случае находят такое применение. Чуть поодаль мечеть и небольшая постройка, на которой с одной стороны красуется надпись «Комната ожиданий», с другой — «Магазин».
Встречает нас начальник колонии Хабиб Исаков.
— Я здесь недавно, — говорит он, имея в виду время пребывания в должности. — Детей у нас немного — всего 14 человек, сама колония рассчитана на 163 места. Сюда в основном поступают подростки от 14 до 18 лет, совершившие серьезные преступления. Сидят за кражи, мошенничество, изнасилования, разбойные нападения, убийства. Те, у кого длительный срок, по достижении 18 лет переводятся во взрослую колонию и продолжают отбывать срок там. Но они могут написать заявление прокурору и просить оставить их здесь до 19-летия. ФСИН России хочет пересмотреть предельный возраст содержащихся в детских колониях. Уже подготовлен законопроект, который позволит несовершеннолетним заключенным до 25 лет отбывать наказание в воспитательных колониях. Это положительно сказалось бы, так как во взрослых колониях разношерстный контингент со своими понятиями и сложно сказать, каким выйдет человек, влившийся в эту среду в таком возрасте. Детский характер как пластилин — можно лепить, что хочешь, поэтому я говорю личному составу, чтобы относились к ним, как к детям, не допускали грубостей. К тому же прошу родителей, чтобы сразу говорили мне, если им станут известны факты грубого обращения. К счастью, у нас нет злостных нарушителей, да и между собой у детей хорошие отношения.
О преступлениях и преступниках Исаков знает немало. За свой 30-летний стаж он успел проработать на разных должностях в милиции, а в 2007 году пришел в органы исполнения наказаний. Был начальником исправительной колонии общего режима №7, колонии-поселения №9, а с марта 2013 года работает в воспитательной колонии.
— На мой взгляд, сегодня родители недостаточно уделяют внимание воспитанию своих детей, — считает Исаков. — Если в доме нет отца, а у матери двое-трое детей, и чтобы их поднять, ей приходится работать на нескольких работах, естественно, на воспитание практически не остается времени. А улица сами знаете, как воспитывает. Если ребенок чувствует свободу и вседозволенность, совершает мелкое правонарушение и не несет за это ответственность, то на следующем этапе он может совершить больший проступок, чувствуя безнаказанность. Огромную роль в воспитательном процессе играют родители, затем среда и круг общения, недаром ведь говорят: скажи, кто твой друг, и я скажу, кто ты. Улица ничего хорошего не даст: какие бы у ребенка хорошие друзья ни были, найдется тот, кто втянет его в истории. Прежде всего, за ребенком должен быть родительский контроль. К примеру, у нас есть один из воспитанников, который «залетел» за кражу. Его отца в свое время я сажал, когда работал в Избербаше. Как говорится, пошел по родительским стопам. Видимо, отец, что-то упустил в его воспитании. Какое дашь направление ребенку, в ту сторону он и пойдет. Конечно, когда они к нам попадают, мы им объясняем, что то, что они оступились, вовсе не значит, что в их жизни нет перспектив и надо поставить на себе крест. Необходимо сделать определенные выводы и исходя из этого строить планы на будущее — получить образование, трудоустроиться, создать семью. У нас действует система социальных лифтов: если ребенок ведет себя хорошо, то каждые полгода рассматривают вопрос о предоставлении ему льготных условий содержания. Предоставляем длительные и краткосрочные свидания (шесть и четыре раза в году соответственно), а для тех, кто работает, — отпуска: по 22 календарных дня ежегодно. Для отпускников выделяется отдельная комната, у них свой распорядок дня, он практически ничем не отличается от основного, просто эти ребята не ходят на работу, и подъем у них чуть позже.
Раз в квартал бывает родительский день. Приходят родители, знакомятся с условиями содержания. У многих из наших воспитанников дома нет таких условий, какие есть здесь.
Помещение отряда расположено слева от административного здания. Территория обнесена высоким забором, над которым протянута колючая проволока. Сопровождает нас заместитель начальника по кадрам и воспитательной работе Гаджи Салимагаев. В колонии он работает 11 лет. Пришел сюда в качестве воспитателя.
— Воспитывать сложно? — интересуюсь у него.
— Сейчас стало полегче. Раньше проблем с детьми было больше. Это связано с тем, что дети поступали из разных регионов, там к ним было одно отношение, здесь — совсем другое. Положительно сказалось и то, что у нас с 2003 года открыли следственный изолятор для несовершеннолетних. Раньше они содержались со взрослыми, и те сильно влияли на детей, так сказать, учили жить по воровским понятиям. К тому же сейчас санкции за правонарушения в отношении несовершеннолетних смягчили. Тех, кто совершил мелкие кражи, под стражу, как правило, не берут: им либо условные сроки дают, либо назначают штраф, — не хотят детей лишать свободы, боятся еще больше им навредить. Хотя я не могу сказать, что заключение пагубно сказывается. Возможно, в других российских колониях, где содержатся до 1000 детей, так оно и есть, но к нам это не относится.
Еще полтора года назад в Кизилюртовской воспитательной колонии срок отбывали дети из других субъектов Юга России. Сегодня же все 14 подростков, которые находятся здесь, — дагестанцы.
Первые две недели своего срока заключенные проводят в карантине. Все это время с ними работают сотрудники, воспитатели, психологи, готовят к жизни в колонии, знакомят с правилами содержания. Затем подростков направляют в отряд, а там уже определяют в одно из трех отделений. Здесь же дети могут окончить школу и получить дополнительную рабочую специальность.
— Когда детей много, их сложно контролировать, они могут быть неуправляемы, в отличие от взрослых, — продолжает Салимагаев. — Взрослые, прежде чем нарушить режим в колонии, задумываются над тем, какие последствия для них это может иметь. А ребенок об этом не думает, ему хочется уголовной романтики, стать «смотрящим», вором в законе. Им кажется, что если они здесь что-то эдакое сделают, то на воле их будут считать авторитетом: «Вот я в тюрьме сидел, я такой крутой…». Некоторые считают, что это какое-то достижение. А на самом деле, это большой минус для человека. И никто ведь не спрашивает, за что он сидел, кем он там был, авторитет ли среди своих или сотрудников тюрьмы. В то же время, когда они оказываются в кругу таких же, как они, отсидевших, то молчат об этом. У нас есть дисциплинарный изолятор, куда водворяют на срок до семи суток. Во взрослых колониях это штрафной изолятор (до 15 суток). Последние три года дисциплинарный изолятор у нас пустует. Мы его просто показываем воспитанникам.
На КПП женский голос за темным стеклом просит сдать запрещенные предметы (оружие, телефон) и показать документы. Сквозь узкий коридор выходим во двор. Здесь довольно аккуратно, чисто. Заметно, что порядок наводится систематически, а не специально к нашему приезду. «Это приятно удивляет», — не удержавшись, подмечаю вслух. «Если б во всем государстве был такой же порядок, как у нас, было бы шикарно», — улыбается Гаджи Салимагаев.
Летом здесь еще красивее, уверяют сотрудники колонии. Но немало хлопот доставляют близлежащие кирпичные заводы, из-за которых в округе пыль стоит столбом. В такие дни, сколько ни убирайся, чище не станет.
Выходим к воротам, на них красуется надпись о дате создания колонии. Отсюда же сквозь ограждение виднеется здание женской колонии.
— Женской колонии раньше не было, — поясняет Салимагаев. — Ее открыли в 1997 году, а на всей этой территории была воспитательно-трудовая колония. В Советское время здесь содержалось до 700 человек, свозили практически со всех регионов России, но в основном, конечно, с Юга. Там, где сейчас детская воспитательная колония, была промзона, работали в ней в три смены, госзаказов было много, не то что сейчас. Здесь же располагались классы ПУ (профучилища), затем из них сделали помещение для отряда.
Заходим в одноэтажное здание под вывеской «Отряд». Слева от входа в фойе оборудовано место для просмотра телепередач, справа — стол для игры в теннис. Весь отряд собрался на просмотр фильма. Ребята разглядывают нас с интересом, но чрезмерного любопытства не проявляют. Признаюсь, не ожидала увидеть таких больших детей. Встреть я их на улице, решила бы, что большинство из них давно достигли совершеннолетия.
— Сейчас время просмотра передач, — говорит Салимагаев, — затем «личное время», обед, спортивные мероприятия, просмотр фильма «Золушка».
— Они же большие для такого фильма!
— Даем нормальное воспитание… Они и Гарри Поттера смотрят. Отбой сегодня в 11, потому что завтра выходной день — воскресенье — и подъем будет в 7 утра. А в обычные дни у них подъем в 6, отбой в 10 часов. Утро начинается с физзарядки, потом внутренняя уборка, завтрак, развод на занятия, просмотр телепередач и т.д. Воскресенье также проходит по плану. Бывает, что спрашиваем у них, чего бы им хотелось, они голосуют за то или иное решение, мы вносим это в план, который потом утверждает начальник колонии. Здесь дети заканчивают школу, получают диплом профтехучилища, у нас есть свое швейное производство. У нас есть и небольшое хозяйство — коровы, куры, кролики. Ими тоже занимаются воспитанники. Кроликов стали разводить еще при бывшем начальнике колонии. Тогда их было штук 17, а сегодня — около 70 особей.
Что делать с таким богатством разной породы, в колонии еще не решили. Для детей это разрядка, говорит Гаджи Салимагаев. Однако желающих ухаживать за ними не так много. Ответственным назначили 16-летнего Шахбана, прибывшего в колонию четыре месяца назад. «Начальник предложил, если хочу, заниматься кроликами, я согласился, — говорит шустрый сероглазый парнишка. — Они красивые, чистенькие. Я все про всех знаю. Дома у меня тоже были кролики».
Прямо по коридору расположена библиотека. По всему периметру помещения небольшие стеллажи, по всей видимости, наследие Советской эпохи, как и большинство книг. В центре на столах аккуратно разложена периодика.
— Читают разное: одни — книги, другие больше интереса проявляют к газетам, — говорит библиотекарь. — Сегодня, к примеру, один из ребят взял «Как закалялась сталь» Николая Островского. Большинство увлекается поэзией.
Книг много, подмечает один из сотрудников, но в библиотечном фонде, к сожалению, нет литературы на национальных языках.
Напротив библиотеки — молельная комната. Как и полагается, на полу расстелены ковры, на подоконнике аккуратно сложены коврики. В углу небольшая кабинка, почти такая же, какие устанавливают во время выборов, только внутри нее видеокамера.
— Это пункт гласности, — объясняет Гаджи Салимагаев. — Отсюда осужденный может связаться с начальником колонии, задать интересующие его вопросы.
— И часто пользуются этой кабинкой?
— Чаще начальник сам к ребятам заходит, — улыбается заместитель. — Почти каждый день здесь бывает, тут же всего 14 человек.
С одной стороны вдоль коридора расположились несколько спальных комнат, одна из которых закрыта за ненадобностью. Комнаты меблированы довольно просто. В каждой из них в два ряда стоят кровати с прикроватными тумбочками и табуретками и по небольшому шкафу. Дальняя комната немного отличается убранством от других: помимо кроватей с тумбочками и табуретками здесь небольшой диванчик, кресло, журнальный столик и буфет.
— Здесь живут «облегченки», — объясняет, заметив мое удивление, начальник пресс-службы республиканского Управления Федеральной службы исполнения наказаний Амирхан Гасанов. — Это льготники, для них улучшенные условия содержания. За добросовестное отношение к учебе, работе, поведение в быту ребята переводятся с одних условий содержания на другие.
— Много таких?
— Один человек.
Эльдар — тот самый льготник. Семнадцатилетний худощавый парнишка очень сдержан, трезво смотрит на жизнь. В четырнадцать он уже работал официантом. Говорит, что хозяин заведения перестал платить зарплату, поэтому он решил забрать свое: с друзьями украл деньги и золото. «Вы сами подумайте: что бы вы на моем месте сделали? — неожиданно спрашивает Эльдар. В его голосе чувствуется обида. — Я работал с 8 утра до 12 ночи, не любил просить у родителей деньги… Ошибки бывают у всех, попал не в ту компанию, дали четыре года. Поначалу ни о чем не думал, сейчас хочется побыстрее выйти».
Эльдар учится в 11-м классе, за три года и четыре месяца, проведенных здесь, он успел получить специальность сварщика в профучилище. Признается, что всегда хорошо учился, даже музыкальную школу посещал, немного научился играть на пианино. Но потом стал пропускать занятия, а в восьмом классе и вовсе бросил школу.
— Жизнь здесь многому научила. Раньше я ни о чем не думал, сейчас стал задумываться о дальнейшей жизни. Я подал документы на условно-досрочное освобождение, суд должен рассмотреть мое заявление. Если одобрит, то надеюсь выйти через месяц-два. Поеду в Питер, устроюсь на работу сварщиком. У меня там отец, братья. Потом создам семью. Здесь оставаться не хочу. Если раньше освободят, попрошу перевести туда, чтоб там отмечаться.
— А учебу продолжать не будешь, профессию новую получать?
— Нет, не хочу, я и так потерял здесь время.
— А почему не хочешь в республике остаться?
— Нехорошее это место. Вы же сами знаете, как и что здесь. Если я останусь, то снова сюда попаду.
О том, что происходит в республике, Эльдар узнает из газет. Признается, что читает периодику чаще, чем книги.
Практически полная противоположность Эльдару по характеру — его сверстник Бахтияр, высокий молодой человек плотного телосложения. Когда он подошел к нам, я не сразу поняла, что это воспитанник колонии. Выглядит он старше своих лет, но только общение выдает, что ему семнадцать. 10-летний срок Бахтияр получил за убийство. Он так же, как Эльдар, не доучился в школе, с ранних лет стал работать.
— Я работал помощником тракториста в городе Горячий Ключ Краснодарского края. Один из ребят, наш, дагестанец, стал наезжать на повариху. Мы попытались его успокоить. Потом вечером, когда я приехал домой, он что-то ляпнул и кинулся на меня с ножом. Я отобрал нож… убил его и еще русского парня. Там были и мои братья. Взял вину на себя, а то бы им дали по максимуму — 18 лет. Они старше меня. Мне, как несовершеннолетнему, дали 10 лет.
В марте Бахтияру исполнится восемнадцать. Попал он сюда около года назад. Время здесь очень быстро бежит, признается подросток. Он может остаться в воспитательной колонии еще на год, но торопится во взрослую.
— Там все по-другому, — говорит он. — Здесь, как малолетнему, много чего запрещают.
— Например?
— Телефон.
— Там тоже нет телефонов.
— Там есть.
— Почему ты так решил?
— Брат сидел за нанесение телесных повреждений...
— Он говорит, что там лучше?
— Говорит, что здесь лучше.
Поначалу, говорит Бахтияр, когда сидел в следственном изоляторе, он не осознавал, куда попал. Через месяц-два пребывания в колонии стал задумываться, что сидеть 10 лет.
— Очень не хватает свободы, хочется иногда побыть одному. Но я думаю, что 10 лет сидеть не буду, только 8. Хотел перевестись в Соликамск, но пока не получается.
— Почему именно туда?
— Там отец. За год просят 40 тысяч рублей.
— В смысле 40 тысяч?
— Ну чтоб «под УДО» ближе, чтобы против никто не был. Там освободиться легче.
— Там ведь условия тяжелые, морозы. И ты готов на это пойти?
— Да, лучше два там отсидеть, чем пять здесь.
— Эти два года на твоем здоровье так скажутся! — пытается вразумить парня Амирхан Гасанов. — Да и попадают туда те, кто повторно судим.
— У меня отец там сидит.
— За что?
— Статья 228 УК РФ («незаконное приобретение, сбыт и перевозка наркотиков». — «НД»).
— Нет чувства сожаления, что убил?
— Есть. За русского. За нашего — нет. Из-за таких, как он, потом на нас в регионах России говорят: «Черные понаехали».
Бахтияр говорит, что не строит планов на будущее. Шутит: «Вдруг намечу и забуду. Лучше оставлю это на потом». На самом деле, главное для него сегодня — это пораньше освободиться. Здесь все об этом начинают думать уже через полгода.
— Он написал на помилование, — вступает в разговор заместитель начальника. — Ответ должен быть после 12 декабря.
— Есть шансы?
— Шансы есть у всех. У нас был осужденный на 8,5 лет за ряд статей. Он написал в Верховный суд Дагестана, ему сократили срок на 2,5 года.
— А как сотрудники к вам относятся?
— Ни рыба ни мясо, — снова пытается отшутиться Бахтияр, поглядывая на Амирхана Гасанова.
— Говори как есть, не обращай на него внимания.
— Бывает, когда нормально, бывает, что все без настроения ходят. В целом нормально. Есть такие, которые рассказывают о жизни, учат, как поступать, а есть кому все равно: пришел — ушел.
Недавно Бахтияр поступил в профучилище, «на швейку», как принято тут говорить. Решил доучиться в школе. Сейчас он в седьмом классе. Легче всего, говорит он, дается математика, а вот с чтением проблемы.
— Читаю книги. Хочу выработать быструю технику. Когда читаю про себя, вроде ничего, получается, а вот вслух… Сегодня взял в библиотеке книгу…
— Какую?
Бахтияр задумался, вспоминая название, а потом неуверенно сказал: «Как делают сталь».
— «Как закалялась сталь» Островского, — исправляю его. — И все-таки хочется узнать: чем будешь заниматься после того, как выйдешь?
— Стану адвокатом. Буду защищать таких же, как и я. Бывают адвокаты, которым все равно.
— У тебя был такой адвокат?
— Да. Это была девушка, мне ее предоставили. Родные сначала хотели нанять своего, но я отказался. Зачем им деньги платить, если все равно 10 лет дадут? Зря потратишься.
Завершая беседу, интересуюсь у Бахтияра, чтобы он пожелал своим сверстникам, дабы предостеречь их от ошибок.
— Они своих отцов не слушаются, вы думаете, меня станут слушать?
— Ну а вдруг?
Немного подумав.
— Советую думать, прежде чем что-то делать.
То ли от своих же слов, то ли от беседы в целом Бахтияр стал задумчивым и, как мне показалось, даже погрустнел. Чтобы отвлечь его, говорю, что у него довольно красивое имя и что оно ему очень подходит.
— Мое имя переводится как «счастливый», — говорит Бахтияр. — А где мое счастье, я не знаю.