«В тюрьме уютнее»…

— Наш центр с такой спецификой один на всю республику, — начинает Ахкуев. — Существует с марта 1993 года. Вы сами видите, в каком плачевном состоянии находится здание. (И чувствую, подумала я.) Процентов тридцать проживающих здесь постояльцев — бывшие заключенные. Еще сорок — бомжи. Они, кстати, тоже бывают разные. Есть бомжи-алкоголики, для них существует специальный наркологический диспансер на Салаватова. Им самое место там. Но почему-то всех возят сюда. Всего в приюте сорок мест, сейчас проживают 38 постояльцев. Двоих выписали на днях. Я не думаю, что места будут долго пустовать. В центре работают двадцать шесть человек. В основном медперсонал: четыре фельдшера, медбратья, медсестры, а также бухгалтерия, соцработник, сестра-хозяйка и завхоз.

— Как бездомные попадают к вам?

— Кто сам приходит, кого правоохранительные органы приводят. Иногда они сами обращаются в Министерство труда и соцразвития и оттуда по направлению попадают к нам. Наша основная задача, как приемника-распределителя, — приютить на время и оформить поступившим документы. На все это отпускается шесть месяцев. Если у поступившего есть документы и ему положена пенсия, его сразу оформляют в профильный интернат. Если обнаружено психическое заболевание, то отправляют в специальный интернат. По республике есть ряд профильных учреждений, которые принимают таких людей. К сожалению, восстановить документы получается не всегда. Мы ведь только с их слов можем узнать, откуда они родом, чем занимались раньше, есть ли родственники. Но вследствие такого образа жизни у человека меняется психика. Зачастую они многого из своей жизни не помнят. А другого источника информации у нас нет. Отправляем запросы по старому месту жительства и таким образом восстанавливаем документы, оформляем пенсию. Если человек болеет, помогаем оформить инвалидность. Восстанавливаем паспорта, кстати, за свой счет.

— А было ли такое, что родственники сами приводили к вам своего домочадца?

— При мне такого не было. Просили как-то пристроить своего отсидевшего родственника, но центр тогда был полностью загружен. Мы пытались образумить родственников, удивлялись: неужели нельзя найти какого-то другого способа воздействия на близкого человека? Они отвечали: «Вы не представляете, какой кошмар он нам устраивает дома. Как выпьет, начинает дебоширить». Тогда он будет дебоши у нас устраивать? Пусть его в спецучреждении от алкоголизма лечат.
Один наш постоялец работал в другом городе, к нам попал по направлению из социального центра в Подмосковье. Мы нашли его родственников. Они ему оплатили операцию (ослеп в результате травмы). Теперь он живет у нас. Жена в Кизилюрте живет, на контакт не идет, видимо, по той причине, что на какое-то время он бросил семью и уехал. Так он каждый день нам тут претензии предъявляет, говорит, что не выполняем своих обязанностей. Хочет уехать в Баку, якобы у него там дом есть.

— У вас живут постояльцы из других регионов страны?

— Граждане страны могут находиться у нас, так как в стране единое правовое поле. Они содержатся на тех же условиях, что и местные жители. Обратились как-то в одну программу по Интернету, что-то похожее на «Жди меня». С ее помощью удалось одному человеку помочь, нашли его родственников, он уехал к себе домой. Знаете, здесь многие, честно говоря, по собственной халатности оказались. Адекватных нормальных людей, которым в жизни в самом деле сильно не повезло, очень мало. В основном люди сами доводят себя до такой жизни.

— А психолог в штате работает?

— Нет, я эту должность прошу два года. У нас сложный контингент, штатный психолог просто необходим. Функции соцработника в том, чтобы работать с документами, поиском родственников, трудоустройством бездомного. А психолог непосредственно контактирует с человеком, работает с его душой. С улицы они приходят с «волчьими» понятиями.

— Дети к вам не попадали?

— У нас принимают с 18 лет. Молодые очень редко попадают.

— Во сколько обходится ежемесячно содержание каждого постояльца?

— Ежедневно за питание выходит 126 рублей на человека. Кормим мы их неплохо. У нас другая беда: нет своего помещения. Государство не может отпускать деньги на содержание нашего приюта, так как собственник помещения — частное лицо. Лет 25 назад хозяин этого здания отдал его в безвозмездное пользование министерству. Он резонно говорит, что не может вкладывать в это здание, он и так его уже отдал. Даже договора нет, находимся в подвешенном состоянии. Получается замкнутый круг.
Постояльцы говорят: «Аглар Ибрагимович, у нас в тюрьме обстановка лучше была». Здание было построено в 1895 году, оно представляет опасность, часть его уже обрушилась. Хорошо, что никто не пострадал. Электрической проводке уже за 50 лет.
Недавно пожарные приходили, хотели вообще закрыть нас. Я и в министерство обращался с письмами, и на правительственной комиссии выступал, показывал фотографии наших условий. Все ужасались: «Надо что-то решать». Конечно, надо! Помогите! Я сам когда сюда прихожу, на меня эта обстановка давит, что уж о бездомных говорить! Центр создан для реабилитации людей, чтобы вернуть их к нормальной жизни. Но как они могут вернуться к нормальной жизни, живя в такой обстановке?

— А если за положенные шесть месяцев не удалось найти родственников, восстановить документы, что тогда?

— Такое тоже бывает, у нас живут три таких постояльца.
«Жизнь прекрасна»

Прошусь к постояльцам, желательно разговорчивым. Любезно согласилась поговорить бабушка лет 70.

— Родилась я на Урале, — рассказывает Надежда Акболатова. — Окончила танцевальное отделение Культпросвета в Свердловске. После учебы меня направили в Красноуральск, я там танцевала во Дворце культуры «Металлург». В это время там строили огромный медеплавильный комбинат. Туда направляли молодежь со всего Союза. Там я и познакомилась с будущим мужем, Джабраилом. Он был старше на 7 лет. Полюбили друг друга, сошлись, родили ребенка, приехали жить в Дагестан. Так здесь и осталась. Муж умер.

— А где сейчас живет ваш ребенок?

— Сын в Челябинске живет с семьей и внуками. У меня родилась уже правнучка (глаза прабабушки светятся).

— Как вы оказались здесь?

— Я скиталась, бродила, квартиру отняли. Оказалась здесь без документов…

— Что-то ты неправильно говоришь, — перебивает ее сотрудница центра. — Как мы знаем, у тебя была квартира. Ее отобрала сестра мужа. Отправила тебя в Коркмаскалу, где тебя заперли в сарае. Затем удалось сбежать через форточку сарая. И после этого ты бродила, пока сюда не попала. Она пришла к нам в таком состоянии, в каком едва выживают, — последние слова адресованы мне. — Золовка заперла ее в сарае, чтобы та не мешала оформлению сделки с квартирой. Теперь помогает нам по работе. Она и курьер, и лаборант, можем отправить ее куда угодно, она все выполнит. Сейчас, правда, не может работать. Выходя из маршрутки, упала, восстанавливается после осколочного перелома пяточных костей.

Акболатовой не терпится уйти.

— Жизнь прекрасна! — говорит она на прощание, добродушно улыбаясь.

— У нас целая плеяда постояльцев, кому пока безрезультатно пытаемся помочь, — продолжает сотрудница приюта. — Вот, например, махачкалинец, пытаемся найти его документы, но до 1995 года все архивы уничтожены. Нигде не числится. На наши запросы часто нам отвечают: в базе данных нет. Вот старичок, сейчас получила из Грозного на него ответ. Хотели получить его свидетельство о рождении, нам ответили, что до 2005 года уничтожены все архивы. «Установить личность только через суд. Кто знает, что это именно Глотов». А кто знает? Мы же этого тоже не знаем, пишем с его слов. Вот еще документы. Расформировали детдом в Воронеже, а детей всех разбросали. Этому мужчине дали на руки только свидетельство о рождении. Он и его потерял. Человеку 50 лет, а он еще паспорт в руках не держал.
Возможно, большинство из оказавшихся здесь сами виноваты в своей нелегкой судьбе. Но сострадание испытываешь и к ним. Пытаюсь как можно непринужденнее поговорить с другим постояльцем, молодым мужчиной. Но диалог не клеится.

— Как здесь оказались? У вас есть родственники?

— Все есть, и родители.

— Они знают, что вы здесь?

— Нет… Вы писать об этом хотите? Я против, конечно. Пришел сюда, чтобы найти работу, а сейчас родители увидят, где находится их сынуля.

— Мы не можем добиться от него правды, почему он сюда попал, — поясняют мне. — Говорит, что папа — алкоголик. А мама? Отвечает, что гордость не позволяет ему жить дома.

По мнению психологов, если вначале, когда человек только оказался «на обочине», его еще можно спасти и вернуть к нормальной жизни, то спустя 3—4 месяца он серьезно заболевает душевно и помочь ему очень сложно.

— В психологии есть такое понятие, как «бомж-терапия», — рассказывает психолог частной практики Елена Федотова. — Допустим, к психологу приходит человек, у которого куча всевозможных проблем, в основном в плане бизнеса или общественной деятельности, он на грани нервного срыва. В качестве альтернативы ему предлагается стать на несколько дней бездомным. Для чего это нужно? Объясню.
Сейчас у человека в голове много вопросов, связанных с работой, семьей, окружающими, и все это давит на него. Когда он становится бездомным и уходит на обочину дороги, у него происходит переоценка ценностей. Он в первую очередь думает о том, что ему сегодня поесть и где переночевать. И пока человек находится в поисках ответов на эти два вопроса, начинает понимать, что всё, что с ним происходило до этого момента, вполне решаемо. Такая терапия полезна еще и тем, что человек может, так скажем, отпустить мозг и существовать инстинктами: голод, сон, удовлетворение своих нужд и так далее. Если говорить о настоящих бездомных, то у них болезнь протекает по аналогичному сценарию. Сначала идет переоценка ценностей, потом — существование на уровне инстинктов, а затем — деградация человека как личности. И самое главное здесь — вовремя подать руку такому человеку. На уровне полной деградации сделать что-то для опустившегося на дно человека уже нереально. Он этого просто не оценит и вернется к прежнему образу жизни.

Подопечные центра нуждаются в предметах гигиены, одежде и постельном белье. Желающие помочь могут обратиться по адресу: Махачкала, улица Орджоникидзе, 2.

Фото: Сабина Мамаева