В коллекции профессиональных праздников советской эпохи этот стоит особняком. В отличие от какого-нибудь Дня советской торговли (или еще чего-нибудь советского) День археолога никогда не входил в официальный реестр. Тем не менее, археологи всего постсоветского пространства отмечают его каждый год 15 августа. При этом версий о зарождении праздника — множество. От «дня рождения Буцефала — коня Александра Македонского» до дня рождения выдающегося археолога первой половины XX века Татьяны Пассек. Накануне праздника корреспондент «НД» Тимур Джафаров поговорил с археологом с мировым именем, директором ДНЦ РАН Хизри Амирхановым.

— В коллекции моей памяти этих версий нет, честно говоря. Мало кто задумывается, что и как возникло. Но всеми воспринимается как нечто естественное, органичное, не сверху спущенное, не вымученное. Отмечается он во всех экспедициях, разумеется. Те, кто не смог по каким-то причинам поехать, а это обычно археологами тяжело воспринимается — неучастие в экспедиции, они выезжают в поле, к коллегам. Чтобы вместе с ними отметить этот день. Праздник не кабинетный. Полевой — и в узкоспециальном, и в широком смысле слова.

Экспедиция еще не закончена, сделано более половины работ. Приближается момент, когда будут сделаны основные находки. А это, как правило, происходит в самом конце. Когда кажется, что всё… Завтра сворачиваемся. Праздник приурочен именно к этому времени.

— С фонтанами там проблема, кстати, на наших раскопках. Да нет, ничего экстраординарного по сравнению с другими днями. Но настроение приподнятое. С утра все друг друга поздравляют по всей стране. Раньше звонили, открытки посылали, телеграммы. Теперь эсэмэски. Естественно, «служба по облегченному варианту». Никто не занимается «камералкой» — обработкой материалов, шифровкой, зарисовкой… Всё это забывается, что необычно после двух месяцев в поле. Другие заботы появляются. Например — собрать дрова для костра. Не во всех местах, где работают экспедиции, можно найти дрова, кстати. Место подыскивается в стороне от лагеря… И, конечно, ужин торжественный. С песнями, шутками, скетчами.

Вот это всё — песни, костер, удовлетворение от уже сделанного, предвкушение новых находок, ну и праздничный обед-ужин — создает это настроение, ощущение праздника. Нужное ощущение. Потому что в экспедициях быт суровый. Несмотря на бытующие романтические представления, это тяжело — жить в палатках по 2—3 месяца, вдали от благ цивилизации.

— Я, как ни странно, не из-за романтики. В отличие от многих коллег. Я… Не знаю, то ли был не по годам серьезным, то ли не было тех «тонких струн души», свойственных романтикам, но я в археологию пришел осознанно, как в науку. Нет, я не против романтики, но вообще-то археология — это наука. И к ней надо относиться соответственно. 

— Вы говорите о сути, о содержании работ. А романтик, на мой взгляд, испытывает чувства от самого процесса… А процесс — он одинаковый. Что в античной археологии, что в археологии каменного века. Сама атмосфера поиска, открытия неизведанного. А неизведанное… Одному могут быть интересны колонны античные, а другому — кусок обработанного кремня.

Вот я недавно был в поездке в горах и кое-что нашел. С собой ношу, не могу расстаться (достает из кармана плоский кусочек камня размером с ноготь большого пальца). Обломок скребочка. Найден там, где до этого в принципе ничего похожего не было. И по нему можно уже многое сказать, в принципе.

— Это обычные слова, которые говорят люди, далекие от нашей науки. «Что вы так много сил тратите, когда таких камней я ведрами могу натаскать?» Как определил? Для меня это очевидно.

Вот этот предмет был найден там и при таких обстоятельствах, где это никак не предполагалось. В горном селе, на кладбище. Я в настроении, какое обычно бывает на кладбище, шел, потупив глаза… И вижу вдруг среди массы щебня этот предмет. Да, миллион камушков. Но я его вижу, как профессионал. У археолога — «глаз орла», он видит то, на что нацелен. Не то чтобы я в тот день что-то собирался искать. Но это уже часть моей натуры, профессиональная черта…

— Совершенно верно. Сначала надо выяснить, откуда выбиралась щебенка. Потом поехать на место, посмотреть, насколько оно перспективно для дальнейших исследований. Довольно часто это приводит к открытиям. Как это было с находкой рубила ашельской эпохи в районе Гунибской ГЭС. В этом районе находок этой эпохи (800—300 тыс. лет назад) никогда не было, а тут коллега привез прекрасный образец из Согратля. Дети нашли в куче привезенного щебня. Выяснили, откуда он. Оказалось, с расстояния около 25 км. Поехали, провели разведку. Обнаружили стоянку первобытных людей. Теперь она будет фигурировать на всех картах.

— Это вы говорите о чем-то мне не известном. Я знаю, что есть люди, выступающие с лекциями на подобные темы. О древнейших высокотехнологичных цивилизациях, об инопланетянах, об альтернативной истории или неправильной датировке. О всяких заговорах с целью скрыть истинную историю… Я подтверждения таким историям не находил за время работы.

Такого рода упражнения, статьи, ставящие под сомнение «официальную науку», привлекают читателей и зрителей. Но на самом деле наука не может быть «официальной» или «неофициальной». Или наука, или не наука. Гигантских скелетов не существует. Нет объекта для научного изучения. Но пусть это будет приманкой. Для людей, которые придут в науку через интерес к необычному. Я не против.

— Есть. И не просто в увеличении коллекции красивых вещей. Это ведь не основная задача. Она у нас комплексная. Исследование «коэволюции» — исследование параллельной эволюции природы и человека, их влияние друг на друга. Поэтапно. Не вообще — вот здесь жил древний человек. Такое знание ничего не стоит. Жил — не жил… Вот когда мы узнаем, как жил, какая природа его окружала, какие растения и животные, климат, охотился он или был собирателем и падальщиком, общался ли с сородичами, какие орудия использовал, — тогда это будет история. А просто установить место и дату — это схема. Схемы недостаточно.

— Останков пока нет, но мы возьмем обязательство. Это можно смело сделать, потому что все доказательства жизни человека прямоходящего в этих краях есть. Есть обнаруженные места охоты, места, где он добывал материалы для орудий и обрабатывал их, места, где он отдыхал, где разделывал добычу. Счет костям животных, приуроченных к стоянкам, идет уже на тысячи. Поэтому обнаружение останков самого человека — дело времени. Другое дело, что ценность такой находки именно для науки очень условна. Да, это будет очередным доказательством того, что человек здесь жил. Но нам это и так уже известно. Удачей может быть определение вида человека, к которому относится находка.

— Вы правильно заметили про специализацию. Человеку непосвященному кажется, что археология — единая и достаточно компактная наука. А на самом деле в ней несколько специализаций, многие из которых — специфические и достаточно узкие. И специалист в одной области, скажем, палеолита, может очень слабо — на уровне обывателя — разбираться в других областях. Это не редкость. И меня так учили, что я специалист по эпохе верхнего палеолита. Правда, сейчас об этом забыли — мне пришлось заниматься разными эпохами и на разных территориях. Но сам я помню. А в молодости, когда был гордым и амбициозным, я считал ниже своего достоинства выходить за рамки «своей» эпохи… Считал, что этим я «роняю» свой профессионализм. Со временем, конечно, понял, что лучше разбираешься в «своей» эпохе, если не зацикливаешься только на ней. Когда знаешь и то, что было до нее, и то, что последовало за ней.

Так что у каждого археолога свой интерес. У меня, например, не было спортивного отношения. У меня изначально была мечта. Исследовать наименее изученную территорию и там выстроить всю конструкцию протоистории человека. Вот это мне, на счастье, удалось в пустыне Аравии. Последователи будут, конечно, что-то улучшать и дополнять, но в целом изменить конструкцию уже, наверное, не смогут. Это тема моей докторской диссертации. Мне удалось проследить историю человека на этой территории от первого появления через все эпохи каменного века, выстроить периодизационную схему и наполнить ее содержанием — памятниками, «документами эпохи». И не в одном месте — на протяжении нескольких тысяч километров. На это ушло больше 20 лет… Это был, кстати, первый случай обнаружения достоверных памятников эпохи олдована за пределами Африканского континента.

— Невозможно сказать объективно… Нужен список, с которым согласна хотя бы половина ученых. Из него выбирать. Вот вы про Шлимана говорили. Троя… А я его не считаю большим ученым. Беда этого памятника, что он попался ему. Раскурочил, и все… Вот это отношение романтика к археологии: бери лопату, кирку и добывай вещи. В обывательском представлении археология — наука по добыче красивых вещей. Вещизм такой. И такой «романтик» раскапывает памятник, разрушая слои, проходя сквозь эпохи. А это не восстановишь потом… Разрушается контекст, по которому можно прочитать историю. Можно собрать какую-то мозаику, но она будет кривой-косой. Так что не могу взять на себя ответственность.

— Не знаю… У меня же нет этого списка и моего места в нем. Да это и не важно. Важно другое: понять историю человека, его места на земле. Вопрос: мы, «человеки», должны смириться с тем, что история начинается, когда становится отраженной письменно — на камне, глине, дереве, бумаге? Или что-то предшествовало этому? Для нас, специалистов по древнейшей истории, такого вопроса нет. Мы можем понять сами себя, определить свое место, только если знаем всю свою историю. Это определяет культурный уровень как отдельного человека, так и всего общества в целом.

фото: Пресс-служба ДНЦ РАН