Маргиналы и циники скажут, что процессу надо только радоваться: дескать, таковы плоды глобализации — чем быстрее мы распрощаемся со своим «я» в религии, языке, культуре, прочих составляющих общественно-политического бытия, тем быстрее адаптируемся к современным реалиям. Им будут оппонировать настоящие патриоты Дагестана. В свою очередь, «НД» постарается показать читателю потери Страны гор через судьбы конкретных людей. Они в своей жизни видели многое и многих, но сумели сохранить исконно дагестанский дух, исконно дагестанское жизнелюбие. Чтобы познакомить наших читателей с такими людьми, мы открываем в «НД» новую ежемесячную рубрику «Наши корни» — об обычаях и нравах, которыми мы гордились и которые теряем. Пишите нам, присылайте старые фотографии, любые документы, имеющие отношение к нашему прошлому. Попытаемся общими усилиями исправить ситуацию, ведь нынешняя молодежь (и не только) вообще не имеет понятия о славной и неповторимой истории Дагестана, она лучше знает о пристрастиях какого-нибудь российского или зарубежного певца. Поэтому первым нашим героем стал житель селения Новогладовка Кизлярского района Ахмед Магомедов.

Ахмед Магомедов: «Ужасно, когда в детстве мечтаешь лишь о еде»

Зимние холода и арест отца
Мне уже почти 80 лет. Столько прожито и пережито, а впечатление такое, будто вчера родился. Жизнь пролетела стремительно, остались одни обрывочные воспоминания о прошлом. Странная вещь — память: одни события в ней запечатлены настолько ярко, что помнишь каждую деталь, о других уже ничего не помнишь. Вот я сижу с тобой, дома — тепло, уютно, но моим ногам сразу становится холодно, как вспомню морозные и долгие зимы моего детства. Тогда зимы действительно были холодными и долгими: как падал первый снег в середине декабря, так он и держался до середины марта. Дело в том, что до 12-летнего возраста у меня не было никакой обуви, я ходил все время босиком. И зимой, и летом, и осенью, и весной. Кожа на подошвах задубела, стала черной, толстой, нечувствительной ко всему. И лишь когда падал мокрый снег, ноги действительно ощущали мороз. Открываешь дверь — красота неописуемая, кругом белым-бело; но мне не до прелестей природы — надо быстро сбегать к соседу за солью или еще куда-нибудь. Первый шаг — самый страшный. Еще теплые ноги по щиколотку моментально уходят в мокрый снег, холод от ног сразу поднимается к горлу, весь дрожишь. Потом уже постепенно с каждым новым шагом привыкаешь к морозу.
Мы сами — выходцы из селения Аргвани Гумбетовского района, перебрались в селение Ценеб Чародинского района лет 150—200 назад. Обычная для Дагестана история: прадед кого-то убил, пришлось скрываться от кровной мести. Обустроились на новом месте потихонечку, работали от зари до зари. Дед мой впервые в районе посадил у себя в поле картофель, научил этому и односельчан. Пришел в семью и достаток. Наш тухум называют «Ургваниял», то есть аргванинский. Вообще-то в Ценебе семь тухумов. Есть даже тухум «Русал», — говорят, они произошли от русских. Хотя непонятно, как те могли добраться до этих местностей. Может быть, их пленили во времена имама Шамиля, не знаю.
Отца своего Магомеда не помню. Его арестовали в 1937 году, как кулака, — мне тогда только два года исполнилось. В семье было 13 человек, но ко времени ареста отца живыми остались лишь четверо: я, старший брат Садруддин и две сестры — Майсарат (она на три года старше меня) и Мухлисат. Мать мою звали Айшат. Не дай Аллах другим пережить то, что она пережила! Мужественная и прекрасная была женщина, пусть Аллах смилуется над ней и дарует сады рая! Сколько ей пришлось испытать — иные мужчины сломались бы, но она ни разу при нас не плакала. Стиснув зубы, делала все, чтобы мы не умерли от голода и холода.
Мать мне потом рассказала, что отца милиционеры увезли вначале в Уриб, затем в хунзахскую крепость, где он сидел вместе с другими репрессированными. Буквально на второй день после ареста отца мать пешком пошла в Хунзах, навестила его, но когда она в следующий раз приехала в крепость, его уже там не было. Судьба отца оставалась неизвестной вплоть до горбачевских времен, хотя я писал во все инстанции. В один день мне позвонили из КГБ Дагестана, пригласили в Махачкалу. Поехал туда, в КГБ ознакомили с делом отца. Был донос, под ним подписались семь человек, в том числе и председатель сельсовета, — все знакомые отца, один даже наш дальний родственник. Отца обвиняли в том, что он критиковал Конституцию Сталина, выступал против организации колхозов, находился в отряде шейха Ибрагим-Хаджи, который был ярым противником советской власти. Все это было ложью, но кто тогда интересовался правдой? Приговорили отца к расстрелу 19 октября 1937 года. Приговор привели в исполнение ровно через месяц. Где находится могила отца, мне так и не довелось узнать. Кажется, в прошлом году позвонил родственник и сказал, что в газете «Ас-салам» есть общая фотография, на которой вроде бы и мой отец. Поехал в редакцию, достал фотографию, там отец вместе с такими же осужденными в Хунзахе. Показал фотографию старшим, они подтвердили, что на ней есть и мой отец. Хоть какая-то память о нем осталась.

Горечи жизни
Я уже говорил, что наша семья была трудолюбивая и зажиточная, у нас было три дома, несколько сотен овец, коровы, быки, лошади и ишаки. Местные коммунисты после ареста отца лишили нас всего. Конфисковали все, вплоть до одежды. Ничего не оставили, кроме недостроенного дома из трех комнат, где мы и ютились. Крыша у нас все время протекала, когда шел долгий дождь, с потолка капало не хуже, чем с небес, надо было все время менять место ночлежки. Особенно плохо приходилось в прохладные и холодные дни, ведь у нас, детей, не было нормальной одежды. Я обычно донашивал то, что носил Садруддин. Штаны или рубашка представляли собой разноразмерные разноцветные лоскутья, аккуратно пришитые матерью друг к другу.
А жить становилось все тяжелее и тяжелее. Мать пыталась устроиться в колхоз, но ее туда не приняли как жену раскулаченного, а другой работы в селении не было. Родственники отца и матери тоже сторонились нас, время было страшное, каждый думал о себе, как бы уберечься от катка сталинских репрессий.
Другие незабываемые воспоминания детства — добрые, шершавые от непомерного труда руки матери, ее ранние утренние молитвы и чувство голода. Я все время голодал — утром, днем и вечером, засыпал с пустым желудком, просыпался голодным. Ужасно, когда в детстве мечтаешь лишь о еде. Нас тогда от смерти спасла обычная крапива. Как только она созревала, мать собирала траву, сушила ее, готовила из нее разные блюда. Например, наш хинкал представлял собой смесь крапивы и муки, куда, когда получалось, добавлялась пара капель масла или кусочек курдюка. В первый раз я сытно поел лишь в 17-летнем возрасте в Буйнакске, в доме брата. И мяса тоже поел вдоволь. Как я был тогда счастлив!
Но это было потом, а мать в поисках лучшей доли в 1938 году решила перебраться в селение Нижнее Казанище Буйнакского района. Там наш дальний родственник Иса жил, работал мельником. Утром нагрузили на ишака весь скудный скарб, на вторые сутки добрались до Казанище, остановились у знакомых. Мы, дети, обычно сидели дома, а мать с раннего утра уходила в лес вместе с ишаком. Она собирала сухие дрова, нагружала ими ишака и себя, с этим грузом для продажи шла в Буйнакск, а ведь до города надо было идти несколько часов. И так изо дня в день, из недели в неделю — ни выходных, ни праздников, ни перерывов. Стоил труд матери какие-то гроши, потому наша жизнь нисколько и не менялась.
Скоро началась война с Германией, пришлось вернуться домой. В 1942 году в армию призвали брата, а ему только 17 лет исполнилось. Он был единственный призывник из Ценеба. Говорили, что призыву содействовал тот же председатель сельсовета, — не любил он нашу семью. Соседи рассказывали, что его наш отец еще в молодости избил, вот и мстил человек.
Куда Садруддин попал, что с ним стало, мы не знали совсем, писем тоже не было. Матери стало тяжелее вдвойне. В один день 1945 года она собрала всех, сказала, что нужно идти в Цор. Это исконно аварские земли, сейчас они находятся в составе Белоканского и Закатальского районов Азербайджана. С тем же ишаком, со скудным скарбом, пешком на третьи сутки семья добралась до селения Кабахцоле Белоканского района. Мать в колхоз снова не приняли, пришлось ей наниматься к зажиточным людям. Оплачивался труд едой, одеждой, о деньгах мать понятия не имела. На работу она выходила ранним утром, возвращалась поздно вечером. Мы видели, что ей тяжело, старались помочь, как могли, но какие мы помощники — несовершеннолетние дети без нормального питания и здоровья.

Болезнь и смерть матери
Но скоро настали еще более трудные и страшные времена. Мать весной 1945 года неожиданно заболела. Что с нею случилось, не знаю, она просто слегла, все время стонала, ничего не ела. Мать надеялась, что болезнь отступит, но 4 июня она сказала, что надо немедленно возвращаться домой, будто предчувствовала свой конец. Дорога обратно заняла целую неделю. Матери было трудно, она часто дышала, ни на что не жаловалась, просто останавливалась для отдыха каждый час. Она только молилась, потом сидела в тени, с жалостью смотрела на нас, ничего не говорила, периодически слезы текли из ее глаз. Мы были сильно напуганы, плакать хотелось от жалости к себе и больной матери. К вечеру нас догнал конный с двумя лошадьми — бригадир чабанов, по-моему, из Согратля. Он посадил мать на одну из лошадей, так мы перебрались через тляратинские горы. Согратлинец оставил нас на границе Чародинского района.
Дальнейший путь также преодолевали с многочисленными передышками. Когда до Ценеба осталось около 20 км, нас встретила моя троюродная сестра. Она посадила мать на спину. Это действительно героический поступок — тащить на себе через горные перевалы тетю, которая хочет упокоиться на своей земле. Через 10 часов трудной дороги мы уже были дома, но никакой радости никто не испытывал. Матери становилось все хуже и хуже. 14 июня она скончалась. Мир перевернулся для нас, он поистине стал черным для всей нашей семьи. Как жить дальше, что делать? Но жизнь скоро вошла в привычную колею, хотя и стала намного хуже и тоскливей. В первые месяцы и годы я часто видел мать во сне. Иногда спросонья казалось, что она вышла куда-то на минуту, потом уже приходило понимание горечи потери, я тогда часто плакал.
В 1948 году домой вернулся старший брат. Он был в плену у немцев, сбежал, примкнул к чехословацким партизанам, воевал. Понятное дело, что сын раскулаченного, который побывал в плену, никакого доверия у советской власти не вызывал. Садруддина преследовали, как могли. Вскоре он уехал в Буйнакск, устроился на консервный завод, жизнь у него наладилась. Изменилась постепенно и моя жизнь: проучился в интернате, поступил в Буйнакское педагогическое училище, преподавал, женился, появились дети, в 1983 году перебрался в Кизлярский район.
В Новогладовке тогда жили одни русские. С началом горбачевской перестройки они стали целыми семьями выезжать из населенного пункта, хотя и они, и мы испытывали одинаковые трудности. Место русских занимали горцы. Сегодня можно сказать, что Новогладовка — аварское селение. У нас в школе директором работала ногайка, хорошая женщина и прекрасный специалист. Однажды она заплакала. Спросил, в чем дело. Женщина с горечью и удивлением ответила: «Раньше все школьники на переменах разговаривали на русском языке, теперь — на аварском. Я скучаю по прошлому, мне грустно, что наша жизнь за короткое время изменилась так радикально»…