Но стоит сказать: «Гаджи Амузгинец», как многие жители республики понимают, о ком идет речь, — именно этот человек, ставший героем новой книги, разгадал тайну изготовления знаменитого амузгинского булата. Шашки и кинжалы, выходящие из-под его рук, легко рубят металлические уголки и арматуру, а проведенные ученой комиссией исследования доказывают, что структура стали в его изделиях абсолютно идентична металлу древних амузгинских клинков, хранящихся в музеях мира. Но главное — обрело новую жизнь древнее селение оружейников, в которое сегодня не ведут автомобильные дороги и которое долгие годы существовало лишь как умирающий памятник былой славы своих мастеров.
Так получилось, что корреспондент «НД», пишущий эти строки, много лет знаком как с автором книги, так и с ее героем. Поэтому этот материал писался так долго — в беседе с товарищами трудно сохранить объективность, а кроме того, приближение не позволяет увидеть перспективу (неслучайно Алик, который до этого всегда писал свои книги один, на этот раз прибег к помощи соавтора — по его словам, в одиночку писать о близком друге оказалось попросту невозможно). И последнее. Первоначально планировалось, что в беседе будет принимать участие один Алик. Но уже на стадии подготовки вопросов стало понятно, что без Гаджи обойтись никак не удастся — слишком многие из них напрямую касались его.
— Алик, почему ты вдруг решил написать о Гаджи? Ведь, судя по твоим предыдущим работам, это абсолютно не твоя тема.
— Тут целый «букет» причин. Это и отголоски моих давних бесед с гоцатлинцем Магомедом Казиевичем Джамалутдиновым, в свое время предлагавшим создать город мастеров в одном из дворов на улице Ленина, напротив Пушкинской библиотеки. Помнишь этого Мастера? Он 11 лет работал над кувшином, за который японцы, приехавшие в Дагестан в рамках программы «Шелковый путь», тут же предложили Магомеду миллион долларов. Но он главный труд своей жизни продавать отказался: сказал, что он должен остаться в Дагестане. Ирония судьбы: он выставил свой кувшин на выставке, проходившей в Национальной библиотеке имени Расула Гамзатова, где он экспонировался всего один день — в первую же ночь его украли.
Второй момент связан с тем, что нас, журналистов, часто упрекают в том, что мы пишем «чернуху», что благодаря нам Дагестан сегодня воспринимают как край спортсменов, инвалидов и террористов. Я не раз полемизировал на эту тему, в том числе и на страницах «НД», доказывая, что нечего на зеркало пенять, коль рожа крива. Но потом подумал: хорошо, хотите положительного героя — вот вам готовый герой.
Ну и наконец последнее. Пару лет назад я предложил Гаджи в Общественную палату. Мои коллеги заглянули в его анкету и дружно возмутились — зачем нам человек, у которого за плечами всего семь классов средней школы. Я попытался было переубедить их, доказывая, что образование не главное, что Гаджи — мудрец, каких поискать, что о металле он знает поболе иных академиков, а его многолетние опыты у горна и наковальни «тянут» на докторскую диссертацию, но потом передумал. Клише в сознании людей неистребимы, и поэтому меня попросту не услышат. Поэтому я просто сел писать книгу, на страницах которой Гаджи рассуждает не только о клинках, но и о нашей жизни, в которой так остро не хватает Мастеров.
— По большому счету они нам сегодня не очень и нужны: у Мастеров, как правило, есть свой голос, и их невозможно использовать в качестве «подпевки»… Поэтому Гаджи и оказался не нужен Общественной палате.
— Японцы своим Мастерам, сохраняющим традиции древних ремесел, платят стипендии, позволяющие вести достойную, обеспеченную жизнь. А у нас… Не так давно я возил в Кубачи, Гоцатль, Табасаран журналистов из Мексики и Канады. Они назвали дагестанцев варварами, которые ходят по золоту, совершенно не замечая его.
— Просто наши чиновники, — вступает в разговор Гаджи, — не представляют себе, как это золото использовать себе во благо. Намного проще пойти по проторенному пути — придумать затратную программу и выбить под нее миллиарды, часть из которых обязательно прилипнет к умелым рукам. При этом мало кого из них заботит вопрос о том, с какого перепугу туристы вдруг предпочтут тот же Матлас раскрученным альпийским курортам.
Между тем Дагестан может в одночасье стать туристической Меккой практически без всяких вкладов. Сегодня в мире очень популярен этнографический туризм. Люди платят тысячи долларов, чтобы несколько дней пожить в бедуинской палатке, поесть чурек, испеченный на раскаленных камнях или, к примеру, прокатиться по тундре на собачьей упряжке. При этом особо ценятся территории, в которых сохранились древние народные ремесла, — западный турист везет домой не пару чемоданов шмотья, а африканскую маску, рукотканную салфетку, свистульку какую-нибудь глиняную. Особо ценится то, что сделано вручную.
А теперь представьте себе такой сценарий. Турист прилетает в Махачкалу, прямо в аэропорту переодевается в черкеску и дней на десять отправляется … в XVIII век. Допустим в то же Амузги, где восстановлено десятка полтора домов. Ест сушеное мясо, овечий сыр, который готовят тут же, у него на глазах, пьет бузу, привыкает жить без электричества, когда вместо холодильника используется бурдюк, в котором обжаренное мясо залито жиром. Тут же работает кузня, где он может взять пару уроков кузнечного дела, в соседней сакле трудится кубачинец, в доме напротив табасаранка ткет свои ковры.
Да, у нас уникальная природа — горы, море, но не она является главным конкурентным преимуществом Дагестана. Уникальность нашей республики в том, что здесь запредельная концентрация народных ремесел, многие из которых поистине уникальны. Балхар, Кубачи, Амузги, Гоцатль, Унцукуль, Табасаран известны во всем мире. А сколько у нас маленьких селений, которые хоть и не сыскали мировой славы, но, тем не менее, способны стать притягательными центрами для десятков туристов! К примеру, в селе нашего друга Курбана Кубасаева, Кунки, издревле плели корзины из оструганной лозы, в которых можно было носить воду — местные мастера не оставляли даже маленькой щели.
Очень важный психологический момент — мне, к примеру, трудно представить себе дагестанцев в роли обслуги на престижном курорте. А организация этнографического туризма, — очень важный нюанс, — позволит нам выступать в роли хозяев, принимающих гостей со всего мира.
— Все это замечательно, вот только что делать с боевиками — той самой ложкой дегтя, которая способна испортить бочку меда?
— А что, строительство затратных туристических объектов, — подключается к разговору Алик, — эту самую проблему решит? Если что-то и спасет Дагестан, то это возрождение нашей древней культуры. Когда гордость за свой район, свое село, свой род просто не позволит человеку вести себя неадекватно. На мой взгляд, многие проблемы сегодняшнего дня возникли как раз из-за того, что мы потеряли связь со своей культурой, без которой человек — это всего лишь биологический вид. Мы элементарно перестали читать книги. Лучший книжный магазин Махачкалы рядом с кинотеатром «Дружба» недавно превратился в ресторан. Почему расположенный неподалеку Союз писателей не забил тревогу, не предпринял никаких шагов для его спасения? Каждая из таких вот потерь — очередной удар по нашей культуре. Плата за такие потери весьма высока. Это не только подъезды многоэтажек, превращенные в общественные туалеты, но и зомбированная молодежь...
— Мы, кажется, немного отвлеклись от книги. Гаджи, несколько слов о том, почему ты все-таки решил возродить родовое искусство?
— Благодаря моей любви к чтению. Я собирал книги о кузнецах древности и выяснил, что в мире существовало всего шесть оружейных школ — в Японии, Китае, Иране, Индонезии, Сирии и… в Амузги. Причем двух последних уже не существует. Сирийцы до сих пор считают утраченный секрет изготовления знаменитой дамасской стали главной потерей страны. А поскольку к тому времени еще были живы амузгинские мастера, хранившие в памяти секреты предков, я и решил, что у Амузги есть шанс.
— Гаджи, тут, если можно, поподробнее. Смотри, несколько мастеров, знающих секреты изготовления амузгинского булата, были живы, в их числе был и твой отец, но при этом считалось, что эти секреты утеряны. Объясни, в чем тут дело?
— Тут есть один нюанс. Все родовые секреты в Амузги (и это крайне важно) отец передавал сыну в процессе совместной работы. Так что ребенок не только слышал, но и видел. И без этого видения все эти родовые секреты переставали «работать». К примеру, как использовать на практике такую вот рекомендацию мастера: «Как только при закалке лезвие кинжала достигнет нужного оттенка красного цвета, следует быстро извлечь его и резко воткнуть под определенным углом в корыто с холодной водой». Понимаешь, в чем суть? В оружейном деле теория без практики ничего не стоит. Да, есть устные рекомендации по поводу каждого из 17 этапов, из которых складывается технология изготовления амузгинского клинка. Но для того чтобы они стали твоими приемами, ты должен не только услышать их, но и увидеть многократно, да вдобавок еще и пощупать своими руками. Так что по большому счету помочь мне не мог никто, до всего пришлось доходить самому. Мне повезло, что в прошлой жизни я был фотографом и более двадцати лет занимался цветной фотографией. За эти годы у меня выработалась абсолютная цветовая память, так что, найдя методом проб и ошибок нужный оттенок цвета раскаленного металла (к слову, в разное время года они пусть немного, но отличаются), я запоминал его навсегда. И все равно прошло целых два года, прежде чем я научился правильно закаливать клинки.
— Когда мы писали книгу, нас тоже заинтересовал этот момент. Но потом нам объяснили, что, начиная с 1937 года, амузгинские мастера жили под прессом указа, согласно которому человек, разжегший горн, мог моментально загреметь в Сибирь. А чтобы научить сына всем секретам, надо было затратить на его каждодневное обучение как минимум пять лет. В итоге разорвались связи, и устные рекомендации перестали работать. Кроме того, отец Гаджи категорически возражал против занятий сына, боялся, что его посадят. «Не верю я нашему государству, — говорил он Гаджи, — помнишь, что сделали с нэпманами? Я понимаю, перестройка, все дозволено, но где гарантия, что через пару лет все не изменится и тебя не посадят за изготовление холодного оружия?».
— У меня не так давно появилось два ученика-амузгинца. Увидели, что изготовление холодного оружия может обеспечить мастеру достойную жизнь, и захотели стать кузнецами. Сбежали через пару месяцев, узнав, что учиться надо, как в вузе, — пять лет.
— Причем в Амузги экзаменов никогда не «толкали», — смеется Алик, — а нерадивым ученикам никогда не ставили «двоек» — проштрафившегося подмастерью просто лупили по спине раскаленной кочергой, вынутой из горна.
— Это было в старые годы, — улыбается Гаджи, — я бы на такое не решился. А сбежали они тогда, когда я объяснил им, что за пять лет они научатся изготавливать только обычные клинки. А для того чтобы освоить производство знаменитого гIавгIара — легендарного амузгинского булата, понадобится еще года три. Да и то без всяких гарантий — во все времена в Амузги на два-три десятка оружейников, изготавливающих обычные клинки, приходился лишь один, умеющий сварить настоящий гIавгIар.
— А почему ты решил взять учеников не из своей семьи, ведь раньше в Амузги секреты передавались только членам рода?
— Но при этом это были общие секреты села. Несмотря на то, что до многих из них я дошел сам, они, тем не менее, принадлежат всем амузгинцам. Я могу пользоваться ими, а вот распоряжаться не имею права. Поэтому я никогда не возьму в ученики неамузгинца и отказываюсь от предложений, связанных с созданием производства амузгинских клинков за рубежом.
— Так что он у нас сегодня мастер-одиночка, последний мастер. Единственная надежда, что сын подрастет и придет в кузню. Хорошо хоть изгоем перестал быть: когда он начинал, практически все амузгинцы посчитали, что у него «поехала крыша».
— Мне об этих временах рассказывала жена Гаджи — Хадижат. Как она приходила в гости к родственникам мужа, а те говорили ей: «Если бы на твоем месте была моя дочка, я бы ее с этим человеком не оставила». Особенно мне нравится продолжение этой истории. Когда Гаджи стал настоящим Мастером и начал зарабатывать, Хадижат регулярно ходила к этим же родственникам советоваться»: «Мы тут с Гаджи машину решили купить. Не подскажете, какую взять?».
— С Хадижат Гаджи, конечно, повезло, — говорит Алик. — Она и уголь древесный ему помогала пережигать, и у горна подмастерьем работала, и верила в него всегда, в отличие от многих. Кстати, вот тебе наглядный пример. Люди в упор не видят таланта человека, который находится рядом с ними. Я сам, признаюсь, долгое время относился к нему не как к Мастеру, а как к одному из друзей. И при этом год за годом возил к нему иностранных журналистов, которые, узнав о Гаджи в интернете, хотели взять у него интервью. Так что, если бы я не дружил с ним, эта книга была бы написана на несколько лет раньше.
— Я сам, — смеется Гаджи, — понял, что натворил, только на презентации книги, когда серьезные уважаемые люди начали говорить о моем вкладе в культурное наследие республики.
— Кстати, о наследии. Хоть один из наших музеев приобрел твой клинок?
— Пока нет. Мое оружие сегодня представлено только в частных коллекциях. Как в России, так и за рубежом. Но я особенно и не парюсь по этому поводу. Для меня намного важнее доказать самому себе, что я чего-то в этой жизни стою. Человек ведь по большому счету всю жизнь соревнуется только с самим собой. Поэтому без всяких заказов я время от времени берусь за изготовление изделий, которые во все времена являлись лишь уделом избранных. То кинжалы поющие сделаю (у каждого из семи лезвий своя нота, при желании на них можно мелодию сыграть). То шашку опоясывающую откую (ее можно использовать в виде пояса, и при этом она будет рубить металл). Правда, — смеется, — отковав эту шашку, надеть ее побоялся. Опоясал не себя, а могучее тутовое дерево, растущее у меня во дворе. После этих удачных опытов я, наконец, решился и выковал копию легендарного Зульфикара. До меня из амузгинцев это смог сделать только Рабадан Багамаев, легендарный мастер, умерший в 1929 году. Он изготавливал клинки для мужчин дома Романовых, и именно его Зульфикар хранится в Дагестанском краеведческом музее. К сожалению, у него было шесть дочерей и ни одного сына, так что своих секретов он не передал никому.
— А кто изготавливает рукоятки и ножны для твоих кинжалов, сабель и шашек?
— Конечно, кубачинцы, — спешит с ответом Алик, — так было во все времена. Кстати, в ходе работы над книгой я убедился, что таких гордецов, как амузгинцы, в Дагестане не сыщешь. И сто лет назад, и двести они свысока смотрели на всех, кто не занимался кузнечным делом, которое считали выше всех ремесел на земле. Даже на своих коллег по оружейному делу — кубачинцев, веками оправляющих амузгинскую сталь в золото и серебро, здесь посматривали свысока: кому нужны их замысловатые узоры без клинков? «Кончится Амузги, — посмеивались мастера, — и кубачинцам придется заняться пустяками — изготовлением женских побрякушек и посуды».
— Да ладно тебе, — улыбается Гаджи, — это ты все придумал, как и положено писателю. Хотя, если хорошенько подумать, кузнечное дело — это, конечно…
— Ну, что я говорил! — радуется Алик. — Это он только с виду такой скромный…
— Это все, конечно, шутки, а если серьезно, то со мной уже много лет бок о бок работают братья Акаевы из Кубачи. Замечательные мастера, по 10—12 часов могут заниматься гравировкой. Со мной, вообще, только фанатики уживаются, я в годы своего ученичества просиживал у горна по 18 часов.
— Во все времена кузня считалась местом мистическим, а кузнецы воспринимались как носители древних знаний.
— Наверняка какая-то мистика есть — как-то я сидел у горна и стучал молотком по полоске металла, которому вскоре предстояло стать лезвием кинжала. И в какой-то момент это ритмичное и монотонное постукивание ввергло меня в некое подобие транса (так бубен шамана вызывает к жизни тайны его подсознания). Как бы то ни было, в моем мозгу вдруг возникла ясная картина. Я словно бы изнутри увидел структуру амузгинского булата и как-то сразу осознал, что повторить изделия моих предков я смогу лишь тогда, когда эта самая структура будет гармонично сочетаться со всеми параметрами клинка — его длиной и шириной, толщиной лезвия, размером канавок, глубиной закаленной кромки. Я понял, что до сих пор ошибался, потому что искал лишь часть, тогда как амузгинский клинок — это нечто целое, и его совершенство определяется, прежде всего, гармонией его составных частей. Через несколько дней после этого сна наяву я сковал свой первый булатный клинок.
Таких примеров много. В самом начале пути, к примеру, я дал себе слово — не заходить в мастерскую даже с легким запахом спиртного. Нарушил это правило по просьбе хорошего товарища всего один раз. С тех пор один из пальцев у меня на руке не гнется — острый клинок перерезал сухожилие…
— За разговорами с Мастером мы как-то незаметно забыли об авторе. Алик, ты сам доволен книгой?
— Честно говоря, да. Если она поможет моим землякам вспомнить о своих корнях, о национальной гордости дагестанцев, я буду считать поставленную задачу выполненной. А если при этом у некоторых из них возникнет желание изменить нашу жизнь, вернуть Дагестану былую славу Страны Мастеров, я буду считать, что мы с Хатимой выковали свой гIавгIар.
— А о чем будет твоя следующая книга, если не секрет?
— Уже много лет я собираюсь написать историю становления дагестанского телевидения. Откладывать дальше нельзя — уйдут «последние из могикан», и некому будет задать вопросы. История Гаджи показала мне, как хрупка связь между поколениями и как легко потерять то, что кажется нетленным. Это касается как секретов мастерства, так и человеческой памяти. Которая умирает вместе с теми, кто пока еще помнит…