Наше село Кичигамри — третье по величине в Сергокалинском районе. Я стал пятым в селе, кто получил высшее образование (я математик), моя жена — первый врач-женщина. В 1971 году у нас родился сын Марат. Мальчик учился в школе на «отлично» и «хорошо». После окончания школы сын поступил в Ленинградский институт.
90-е годы выдались для нашей семьи трудными. Марат окончил один курс, заболел, мы забрали его домой. Из-за болезни он переменился, стал совершенно неадекватным человеком. Жена ездила, показывала его разным профессорам, врачам, но результата не было.
Где-то в 1995 году сын стал активно проявлять интерес к религии. Я был против, у нас была советская семья. Я ведь был дипломированным атеистом, хотя сейчас нет такого понятия. Да и село у нас не религиозное. Врачи же говорили, что это, наоборот, пойдет ему на пользу и что мы должны благодарить Аллаха, что с такой болезнью он стал интересоваться религией, ведь, как правило, люди с таким диагнозом бывают агрессивными.
Несколько месяцев он проходил религиозное обучение в селе Губден и в Левашинском районе. К нему ездила мать, она его поддерживала. К концу 1995 года Марат изъявил желание учиться и получить религиозное образование за границей. Я был против, но сын меня не слушал. Родственники помогли сделать загранпаспорт, и Марат уехал. Пробыл он там недолго — около 2—2,5 месяцев. После приезда сын стал имамом в местной мечети.
В марте 1997 года умерла жена. Родные и близкие посоветовали женить сына: мол, так его состояние улучшится. Мы нашли подходящую девушку и женили его. Спустя год у них родилась дочь, потом еще одна, а чуть позже — сын. Тогда имам ничего не получал. А семью кормить надо было, сын объяснил все джамаату и передал свои обязанности другому сельчанину.
Последние два года я жил у дочери в Москве. Марат жил в нашем доме в селе с семьей. 14 января этого года вечером, по словам его жены, Марат в кальсонах, в больших галошах, с кувшином вышел во двор по нужде. Спустя минут десять, когда Марат не вернулся домой, жена стала его звать, но сына нигде не было. О его исчезновении мне сообщили только 17 января. Позвонил младший сын, сказал, что Марата нет дома уже третьи сутки, что его могли похитить; думали, появится, не хотели меня беспокоить. Я собирался выехать на следующее утро, но утром рыдающая дочь рассказала мне, что Марата нашли мертвым в лесу.
В ночь с 17 на 18 января примерно в 4 км от нашего селения в лесном массиве инициировали боестолкновение. Утром на место выехали сельчане вместе с главой села и с младшим сыном, который искал Марата. Местность была оцеплена. Когда глава спросил, сколько там боевиков, ему ответили: «Один. Марат».
Марата повезли в морг. В тот же день мой младший сын вместе со следователем межрайонного следственного отдела в Избербаше были в морге на опознании. Марат был в тех же галошах, кальсонах… в том же, в чем был в тот вечер.
Мы с дочерью и зятем приехали в Махачкалу 18 января вечером. Тело сына не выдавали неделю. Нам еще повезло, там были люди, которые месяцами ждали выдачи тел родных. Нам пришлось несколько раз ездить то в Избербаш, то в Махачкалу. В конце концов я настоял на встрече со следователем. Когда я спросил у него, в чем вина Марата, он мне ответил: «Какая у него может быть вина». Поинтересовался, почему не выдают тело, сказал, что денег у меня нет, а если и были бы, я бы отдал их своим осиротевшим внукам. Вечером нам позвонили, сказали, что мы можем забирать тело Марата.
За ним поехал сын. В морге ему сказали, что среди тел боевиков его нет. Сын удивился. Когда стали разбираться, заведующий заявил, что Марат среди «неизвестных». То есть он не боевик и не террорист, хотя, когда выдавали справку о смерти, написали «терроризм». И террористом его сделают, и боевиком, — что я могу, плоховидящий пенсионер, против силовиков?
Говорили, что в руке у Марата была чека от гранаты, ни пистолета, ни другого оружия не нашли. Как он мог оказаться в таком состоянии и в такой одежде в лесу зимой и провести там трое суток? Никак не мог! Не то что трое суток, он один час на улице на холоде не мог стоять. Как же он всю ночь держал оборону против 20—30 силовиков?
Мой сын носил очки, он не различал людей в 3—4 метрах от него, он не мог сам пойти в лес. Он не имел представления об оружии.
Я думаю, его похитили и пытали, а потом все инсценировали. У сына был поломан нос, на макушке головы виднелась кровь, на шее были следы от тока, ребра переломаны.
У кого спрашивать, как он оказался в лесу, я не знаю. Районный прокурор говорит, что за ним ничего не было. Начальник полиции утверждает, что сын ему дважды признавался, что покупал боевикам еду за их деньги. Почему же мне об этом не сообщили, я же его отец? Почему не задержали на 15 суток, не провели расследование? Убили без суда и следствия. Если есть вина, разберитесь, расследуйте! Умершего, конечно, не вернуть, но позорное пятно осталось на моей семье. Многие теперь думают, что он был террористом, хотя, учитывая состояние его здоровья, он не мог быть боевиком. Власть его убила. Власть! За которую я стоял, все время защищал. 43 года я учил детей тому, что надо беречь Родину, власть. А получилось, что она убила моего сына.
Мирзамагомед Ахмедбеков».